Оскар Борисович Фельцман Композиторпесенник с одобрения Шостаковича и...

Категория: Композиторы

Честно говоря, когда я впервые набрала телефон Оскара Фельцмана, была готова к тому, что известный композитор, пребывающий в весьма преклонном возрасте (в феврале2008 года ему исполнится 87 лет), откажется от встречи под любым предлогом. Оскар Борисович и впрямьна тот момент чувствовал себя не совсем хорошо, но пообещал, что через день-два обязательно уделит мне время. Так и случилось. Удивительно доброжелательный, с прекрасным чувством юмора хозяин встретил меня в своей многокомнатной, но очень скромной, по сегодняшним меркам, квартире, где, пожалуй, самым главным достоянием является рояль и галерея фотографий. На них Оскар Фельцман запечатлен с президентами разных государств, известными политиками и людьми искусства. На одной — он самв образе исторического персонажа, который был создан специально для проекта Катерины Рождественской. Пока яс интересом рассматривала снимки, Оскар Борисович достал из гардероба выходной костюм, на котором красовался великолепный орден.


— Несколько дней назад, только не сочтитеза хвастовство, меня наградили орденом — очень для меня не свойственным.Это Орден Александра Невского I степени (самый высокий — орден Суворова, а второй — Александра Невского). Спрашиваю, за что, говорят — за «Огромное небо», «Балладу о красках», «14 минут до старта»…

— Оскар Борисович, вам в жизни приходилось встречаться со многими легендарными личностями: Шостаковичем, Утесовым…

— Остановитесь, остановитесь, сейчас буду более-менее интересно рассказывать. Езжу яс концертами по всему миру, и меня часто спрашивают, где я родился.И когда говорю, что в Одессе, это почему-то вызывает возглас: о-о-о!Все очень довольны. Знаете почему? Потому что Одесса — вы тольконе сердитесь,и Киев замечательный — имеет какое-то свое специфическое лицо. Я родилсяв Одессена Малой Арнаутской — знаменитая улица. А ведь мог родиться на Большой Арнаутской, но ее никтоне знает.А на Малой жили и хорошие люди, и немножко жуликоватые. Я иногда бываю в Одессе, вот недавно в ресторане «12 стульев» мне стул подарили…

— С бриллиантами?

— Нет, пустой! Но я продолжаюо детстве.В 5 лет меня отвели к известному педагогу Петру Соломоновичу Столярскому. Он послушал меня и сказал родителям: «С этим мальчиком я буду заниматься, хороший мальчик». И я стал заниматься на скрипкеу Столярского.А теперь, как на телевидении говорят, спросите у меня: «Сколько времени я занималсяу него — год, два?».

— И сколько?

— Две недели! Я пришелк немуи говорю: «Профессор, я большеу вас учиться не хочу». «Мальчик, я что,не правильно тебя учу?» — «Нет, я не хочу играть стоя, я хочу играть сидя». Я вам должен сказать, что это была гениальная фраза, потому что для композитора рояль — это оркестр, а скрипка — только инструмент. Я, видимо, еще тогда почувствовал, что мне нужен оркестр. И я начал заниматься на роялеу Берты Михайловны Рейнбальд. Параллельно у нее тогда учился знаменитый Эмиль Гилельс. Одесса вообще сверхмузыкальный город. Когда Шостакович приехал в Одессу, ему сказали, что здесь есть мальчик-вундеркинд, ему 6 лет, и он уже пишет свою музыку. Дмитрий Дмитриевич был потрясающий человек, он сразу же захотел меня послушать. Он пришелк нам домой. Мой отец был врач, но, кстати, прекрасно играл на рояле, мать — домохозяйка. В 6 лет я познакомился с Шостаковичем и встречалсяс нимдо последних дней его жизни — он жилв нашем Доме композиторов в Москве.

Теперь вы спросили об Утесове. Когда я был уже подростком и смотрел фильм «Веселые ребята», я восторгался Утесовым, но никогдане думал, что буду с ним знаком. Во время войны меня назначили ответственным секретарем сибирского союза композиторов, а мне было 20 лет.В Новосибирск тогда приехал джаз Утесова, и меняс ним познакомили. Первой настоящей песней, которую я написал, считаю, был «Теплоход»: «Теплоход, теплоход уходит в море, теплоход./ Свежий ветер сердцу вторит и поет./Не печалься, дорогая — все пройдет»…) Это я написал для Утесова. Кстати, когда я пришели сыграл ему эту песню, знаете, какое предисловие было? «Леонид Осипович, я вам сейчас сыграю песню, но думаю, она никуда не годится»…Он говорит:ну ладно, сыграй. Когда я сыграл,он сказал, что через две недели вся страна будет петь «Теплоход». И вся страна — страшное дело! — до сегодняшнего дня ее поет. Причем ведь никогда не знаешь, какую песню написать. Я, например, написал «Ландыши». Мне тогдав головуне приходило, что они будут преследовать меня всю жизнь.

— Почему?

— Откуда я знаю.ее поютна чешском: «Конвалинки, конвалинки…», на японском,на английском. Кстати, за «Ландыши» меня ругали больше всего. И чем больше ругали — тем больше пели. Один мой доброжелатель говорит: «Слушай, тебя столько ругали за „Ландыши“, может, тебе легче бы жилось, если бы ты их вообщене написал?».Я ему тогда ответил: «Если бы я не написал „Ландыши“, я быне был Оскаром Фельцманом, я бы вообще не был тем, кто я есть, — с недостатками, достоинствами, тем более что сейчас „Ландыши“ уже вроде как классика». Знаете, я недавно был на Канарских островах — отдыхал там. И меня познакомили с руководителем эстрадного оркестра. Черный человек такой, хороший музыкант. «Маэстро, — говорит он, — мне нужны ноты самой популярной вашей песни». Я ему — «Ландыши». А он говорит: это мне не нужно,а нужно «Карлмарксштадт». Вот что натворил ваш знакомый (музыкант и продюсер Олег Нестеров перевел на немецкий язык «Ландыши» и получилась песня «Карлмарксштадт»)!

— А с кем вам приходилось работать?

— Самый мой испытанный друг и певец — это Иосиф Кобзон. Он пришелко мне сразу из армии,в эту квартиру, и говорит: «Может, я вам могу пригодиться?». Я его немедленно взял «на вооружение» и до сегодняшнего дня пишу новые песни для Кобзона. Кто еще? Муслим Магомаев, Эдита Пьеха — это целая эпоха. Когда Шура Броневицкий был руководителем ансамбля, он и Пьехой руководил, и мной — давал дельные советы. У нас было хорошее содружество. А знаете, кто меня научил петь? Клавдия Ивановна Шульженко! Когда я приходилк нейна репетиции, долго сидел в уголкеи наблюдал.И знаете, я от нее взял эту простоту во время выступления. Ну кто еще? Эдик Хиль..

— Володя Трошин…

— О, вы мне правильно подсказали — «На пыльных тропинках далеких планет…». Меня часто спрашивают, какие песни мне больше всего нравятся. Я вам по секрету скажу, мне нравятся те песни, которые нравятся народу. У меня никаких расхождений с народом нет. А знаете, каждая песня имеет свою историю, день своего рождения. Как-то мне позвонили из программы «Доброе утро!» и сказали: послезавтра будет запуск искусственного спутника Земли, и нам бы хотелось, чтобы он полетел вместе с песней.Я говорю, что музыку напишу, а слов нет. А мне сообщают: «Мы тут взяли на работу мальчика, так вот он обещаетза час-два написать стихи». Спрашиваю: «Кто такой?» — «Володя Войнович». Через час он перезвонил мне и продиктовал эти стихи. На следующий день песню спел Володя Трошин, но я не придал тогда этому событию особого значения — ну полетела себе песня и полетелав космос.А потом она полетела с Гагариным, Поповичем, Николаевым и стала гимном космонавтов. И с тех пор космонавты — дорогие для меня люди. Вы спрашиваетео близких друзьях… Ну вот мы с вами познакомились — тоже будем друзьями.

Или, скажем, песня «Манжерок». Все поэты отказывались писать стихи к этой песне. Они меня просили: ты расскажи сначала, что это такое. А потом, когда все отказались, я написал две первые строчки — «Расскажи ты мне дружок, что такое Манжерок», позвонил Олеву, продиктовал, а он говорит:ну теперь все понятно.

Еще история о песне, которую тоже все хорошо знают, — «Дунай, Дунай». Дело было так. Звонит мне Долматовский, говорит, что завтра улетает в Венгриюс концертом,и просит написать на стихи «Венок Дуная» музыку, да еще и выступитьс ней через день в Будапеште. Короче, через полчаса я написал музыку. И когдамы приехалив Будапешт,я ему говорю, что петь ее не буду, потому что это очень плохая песня. Но он меня уговорил спеть один раз. Поверьте, когда я спел первый куплет, понял, что вся страна будет петь «Дунай, Дунай, а ну узнай, где чей подарок».

Или песня «На тебе сошелся клином белый свет». Стихотворение изначально было очень большое — каждый куплет по восемь строчек. Но яиз каждого взял всего две — и получилась настоящая песня.

— Оскар Борисович, но кроме эстрадной музыки вы писалии симфоническую,и опереттами увлекались.

— Сейчас вам расскажу! Дело в том, что у меня все с творчеством было наоборот. Все начинаютс песни — это очень просто, звучит всего 3—4 минуты. Потом еле-еле доходят до опереттыи т. д.Я училсяв Московской консерватории и получил серьезное образование. Поэтому я стал писать сначала оперетты — «Воздушный замок», «Старая комедия» и многие другие. Только после этого я стал писать песни. Ведь мне казалось, что это несерьезное дело. И только потом я понял, что 3—4 минуты серьезнее, чем целая симфония. Помню, когда написал одну из первых оперетт — она шла в Театре оперетты на площади Маяковского, — честно говоря, у меня появились деньги, т. к. получал большие авторские. И вот тогда я купил «Москвич». Как-то поехал, и у меня заглох мотор прямо напротив главного входа в Оперетту.Ко мне подошел милиционер: «Нарушили…». Говорю ему: «Вы меня простите, я совсем недавно за рулем.Но вы знаете, кто я такой?Вот видите афишу, на ней написано мое имя — Оскар Фельцман». «А, знаю, моя жена была в театре». «И что?» «Ей очень не понравилось».В итогеон менявсе-таки пожалел, права не отобрал,но что касается оперетт, то они мне сначала не помогали.

— Оскар Борисович, а вам приходилось писать песни по заказу?

— Я не хочу вам говорить, что я принципиально отказывался писать по госзаказу, даже не потому, что боялся навлечь на себя гнев. Просто меня не привлекали слова «Да здравствует партия» и т. д.Но вот была у меня песня «Комсомольцы 20-го года» на стихи Войновича. Ее я написалс большим энтузиазмом, потому что она была наполнена большим человеческим чувством. А потомя написалс Робертом Рождественским целый ряд песен гражданского содержания. Нет, не тупого гражданского, а лирико-гражданского. Среди них «Огромное небо». А знаете, как это было? Пришел ко мне Роберт и говорит: "Вчера в «Правде» я прочитал статью, что два летчика спасли город от большой беды — у них отказали моторы, но они дотянули до леса, сами погибли, а городне знал, что случилась такая трагедия. А город, между прочим, был Берлин. Я ему сказал, что просто необходимо написать об этом песню. И должен сказать, что с Робертом Рождественским я работал больше, чем с другими авторами, и мне, моей душе он давал больше, чем другие поэты. Он превращал лирические песни в гражданские.Но если бы я не объездил всю страну с поэтами, концертами, я быни одной песни не написал, сидя в кабинете.

— А как вы относитеськ современной эстраде? Вам она импонирует?

— Так, только спокойно! Когда мне задают такой вопрос, то думают, что я скажу: «Кошмар, кошмар, кошмар!». Я такне говорю. Кошмара, серости очень много. Однако есть отдельные композиторы, которые пишут приятные песни. Но должен вам сказать, что в 60-е, 70-е годы количество серых песен на радиои телевидении было небольшое. Потому что на передачу «С добрым утром» был жесткий отбор. Теперь боятся слова «худсовет». Кстати, я был председателем худсовета и ничего страшного в этомне вижу.Если бы сейчас были худсоветы, но нормальные, умеренные, не оголтелые,было бы очень хорошо.

— А с кем сейчас работаете, для кого пишете?

— Я вам честно скажу: для этих новые певцов, которые не очень сильно одеты, не пишу.А вот для Пьехи, для Кобзона, для Лещенко, для ансамбля Стаса Намина — пишу и этим доволен.

— Оскар Борисович, ваш сын, насколько известно, пошел по вашим стопам.

— По моим, как музыкант. Володя один из выдающихся пианистов современности. Живет в Нью-Йорке.Он пожизненный профессор нью-йоркского университета, играет и дирижирует лучшими оркестрами мира.

— А внуки?

— Внуку уже 22 года,он окончилв Америке экономический международный факультет. И он,к сожалению,не музыкант.Но если быя былна месте Володи, внук бы непременно занимался музыкой.


Беседовала Ирина Конончук «Киевский телеграф»
«Киевский ТелеграфЪ» 30 ноября —6 декабря2007